Евгений Рожков
Корреспондент службы информационного вещания Телеканала «100 ТВ»
Сначала я был милитаристом, хотел стать «Лейтенантом Санько» (прототип найдёте в фильме «Рожденная революцией») и служить где-нибудь в танке, на корабле, в самолете, непременно с пулеметом системы «Максим». Ну, или, по крайней мере, в ту пору я жаждал ходить в военной форме с погонами, обязательно в яловых сапогах, потому что кирзовые замучаешься чистить, и они тяжелые.
Потом милитаризма во мне поубавилось, но кровожадность осталась. Захотелось поглумиться над человечеством теперь уже не в качестве военного, но в качестве хирурга-кардиолога. Тяга к именно такой специальности появилась вместе с еженедельными изматывающими сердечными приступами мамы, страдавшей - цитирую - пароксизмальной тахикардией. Будучи еще дошкольником, я запомнил это чудовищное словосочетание, написал письмо в журнал «Здоровье» и даже получил ответ, что «такое заболевание лечится в иностранных клиниках оперативным путем».
Быть посему - решил я. Быть мне врачом и вылечить маму! Для того, чтобы проторить дорогу к клятве Гиппократа, я даже несколько лет учился на медсестринском отделении межшкольного учебно-курсового комбината. «Сестры» из меня не получилось в силу гендерных особенностей моего организма, но корочку «младшего медбрата по уходу за больными» мне все-таки выдали.
«Целого больного не одолею» - родилась в моем мозгу мысль, которая девальвировала идею благородной профессии. В итоге я сконцентрировался на отдельной части человеческого тела - на языке. Для того, чтобы выяснить, можно ли его сломать, завязать в узел или проделать еще какие-нибудь вредительства, я с багажом медицинских знаний поступил на факультет иностранных языков Абаканского государственного педагогического института. Впрочем, руководство школы такое мое бегство в учительскую профессию не одобрило. «И чему ты детей учить будешь?» - сказали мне педагоги и напомнили, что не однажды хотели выгнать меня из пионеров за регулярное игнорирование осенних акций по уборке овощей с полей и переносу оных к месту неизбежного гниения.
Я проигнорировал упреки, тем более, что учить детей мне вовсе пока и не хотелось, а вот английский выучить я очень даже стремился. Но язык сломать, ни открытым, ни закрытым, ни множественным переломом мне не удалось, несмотря на все попытки. Он - вот ведь мышца неприличная с вкусовыми сосочками! - гнулся, вертелся, помогал издавать межзубные звуки, фрикативы и тому подобную фонетику, и в целом давался мне очень даже легко.
Очередной «бзик» еще в процессе учебы - это многочисленные попытки поступить в американские вузы. Все это увенчалось неплохими баллами по экзотичному в ту пору TOEFLу, но ни разу не увенчалось поступлением. Ну, да и, боже, храни Америку (от меня)!
Получив свой диплом, я решил мешать получать аналогичные дипломы студентам Хакасского госуниверситета и, работая ассистентом кафедры общего языкознания, пресекал все попытки других людей овладеть языками (ставил двойки, незачеты). Для повышения качественного уровня умений портить жизнь другим я однажды был послан постажироваться (на самом деле - попытаться поступить в аспирантуру) в Московский государственный лингвистический университет. Стажировка увенчалась специализацией по межкультурной коммуникации и переводу, а с аспирантурой мы так и не обвенчались.
На перепутье тысячелетий преподавать мне не то чтобы поднадоело, но - скажем официальным птичьим языком - учительство перестало быть приоритетным направлением моей профессиональной активности. Другими словами, на период летних каникул меня занесло на местное телевидение. Из-за моего житейского дилетантизма, склонности к словоблудию и прочих пороков через неделю меня зачислили в штат корреспондентом с зарплатой, которая раза в четыре превышала мою университетскую. СМИ оказалось болотом, которое, несмотря на спорадические попытки из него выпрыгнуть по кочкам-редакциям отделов новостей других каналов и местных средних общеобразовательных школ, затянуло. Это адский, но удивительно интересный труд.
